Влияние Антона Рубинштейна на Падеревского.
Автор — ЗАБОРИН Семён Викторович
В рецензиях на концерты Падеревского, а также в воспоминаниях современников об игре польского пианиста можно встретить имя Антона Рубинштейна. Их сравнивали часто, главным образом в Петербурге, где в конце XIX – начале XX века артистический авторитет Рубинштейна был беспредельно высок. Однако эта аналогия была распространена и за пределами России. Сохранилось мнение королевы Виктории об игре Падеревского: «Была в зеленом салоне и слушала Падеревского. Играл так чудесно, с такой силой выражения и глубоким чувством. Мне думается, что он вполне сравним с Рубинштейном»66. Эффект от игры Антона Рубинштейна нередко сопоставляли с воздействием выступлений Листа. О творческом родстве с Листом говорил и сам Рубинштейн. Интересно, что при этом великий русский пианист не был учеником Листа, но ведь и Падеревский никогда не учился у Антона Рубинштейна. Можно ли, в таком случае, говорить о влиянии признанного мастера на молодого, начинающего свой путь артиста не через педагогику, а посредством уникально воспринятого творческого импульса, на основе изначального внутреннего родства художественных натур?
Сходство титанов пианистического искусства«старой Европы» – Антона Рубинштейна и Падеревского лежит на поверхности. Дело не только в близости их исполнительского почерка: сам масштаб этих двух личностей во многом сопоставим. Кроме того, что оба были выдающимися пианистами, каждый из них отдавал значительную долю времени и сил сочинению музыки. Трудно судить о сравнительной ценности их композиторского наследия, но, так или иначе, оба были чрезвычайно популярны при жизни как сочинители фортепианной, камерной и оперно-симфонической музыки. По количеству созданного Рубинштейн превосходил Падеревского. Рубинштейновский почерк отличали стихийность, крупный мазок, преобладавший над детальной проработкой, в то время как Падеревский в этом смысле был ближе к Шопену, придававшему большое значение стилевой однородности, отделке деталей. Тем не менее, уровень композиторского дарования и значение творчества обоих композиторовсопоставимы.
И Падеревский, и Рубинштейн были также и выдающимися общественными деятелями. Учреждение РМО и Петербургской консерватории Рубинштейном, как и открытие мемориального зала имени Шопена и памятника героям Грюнвальдской битвы Падеревским стали событиям исторического масштаба. У Падеревского общественная деятельность сопутствовала политической карьере – с 1918 по 1921 годы он занимал пост премьер-министра Польши, а в 1940, за год до смерти, возглавил польское правительство в изгнании.
Фактов личного общения двух пианистов совсем немного. Четырежды Падеревский слышал игру своего великого современника в Варшаве, встречался с ним в Страсбурге и Париже. Как отмечает А. Замойский, их встреча в Берлине в 1882 году стала для Падеревского переломной: окрыленный похвалой великого мастера, молодой музыкант обрел уверенность в своих силах. Теперь уже невозможно в точности установить, что именно сказал Рубинштейн молодому поляку. По свидетельству А. Замойского, выслушав несколько сыгранных Падеревским собственных пьес, Рубинштейн произнес: «Вас, безусловно, ожидает блестящая будущность! Вы должны больше сочинять…главным образом для фортепиано». Позже Рубинштейн, по словам А. Замойского, признался, что слушал тогда Падеревского как композитора, а не как пианиста. Из других источников известно, что Рубинштейн упрекнул Падеревског в «композиторской игре» и пожелал ему совершенствовать его технику. Сам Падеревский передает слова Рубинштейна так: «Вы обладаете врожденной техникой, и я уверен, что Вы могли бы сделать блестящую карьеру как пианист».
Мог ли Падеревский приукрасить слова Рубинштейна? Мог ли он оценку своего композиторского творчества, полученную от выдающегося музыканта, перенести на свою исполнительскую деятельность? Ряд историй, повествующих об открытии мастером молодого дарования, среди которых вспоминаются наиболее романтические – визит молодого Брамса к Шуману, появление Рихтера в классе Нейгауза, слезы Глазунова на экзамене Софроницкого и пр., мог бы быть дополнен встречей Падеревского с Рубинштейном. Вопрос в том, был ли восторг молодого поляка вызван именно услышанной от маэстро похвалой? По-видимому, Падеревский услышал в словах Рубинштейна то, что хотел услышать. Ощущение его собственного внутреннего потенциала как пианиста, уровень его самооценки был настолько высоким, что поднимать его не было нужды. Антон Рубинштейн мог сказать Падеревскому все что угодно.… Самим фактом этой встречи мастер словно благословлял его в путь, полный великих свершений и блестящих побед.
Сопоставление имен Антона Рубинштейна и Падеревского базировалось в первую очередь на сходстве их артистических обликов, а также стиля игры. Что касается «врожденной техники», то, очевидно, она являлась неотъемлемым качеством обоих. Вспомним слова самого Падеревского о своем кумире: «…Рубинштейн обладал природной техникой, которая помогала ему и спасала его много раз. Чтобы быть великим артистом, надо обязательно иметь это врожденное качество».
Феномен личностного магнетизма артиста осмысливается исследователями исполнительства как результат взаимодействия художественной идеи и творческой воли. С. Фейнберг пишет: «…Даже долгая и тщательная тренировка не способна к таким крутым и неожиданным подъемам, какие дает творческая воля в соединении с глубоко продуманным художественным намерением. Накопленные долгим и упорным трудом виртуозные достижения специалистов иногда могут оказаться старомодными перед гениально найденным решением творческой, а, следовательно, и технической задачи».
Оба пианиста обладали колоссальным исполнительским магнетизмом. На концертах музыкантов такого рода происходит чудо: слушатель переживает чувство сопричастности к исполнительскому акту. Магнетизм, энергетика личности Падеревского и Рубинштейна воздействовали на аудиторию одинаково обезоруживающе.
Тадеущ Шелиговски, вспоминая парижский концерт польского виртуоза, писал о звуковых «галлюцинациях», которые рождала его игра: «Звук рояля дематериализовался, перестал принадлежать фортепиано. С этим феноменом я сталкивался только раз на концерте Рахманинова. Я чувствовал, что в тот момент происходило нечто несоизмеримо более важное, чем фортепианная игра… Никакие критерии пианистического искусства не подходят для оценки Падеревского…». Сравним этот отзыв с воспоминаниями об игре Антона Рубинштейна: «…Играл он [Рубинштейн – С.З.] этот этюд (ор. 25 № 12) с огромным напором; сразу как будто врывалась буря, начинал неистовствовать ураган. Однажды весь зал встал – таков был сокрушающий натиск, а одна дама воскликнула: «Да он с ума сошел!».
Сила сиюминутного воздействия на публику бывала столь значительной, что слушатели подчас не замечали недостатков или погрешностей концертного исполнения, свойственных как Рубинштейну, так и Падеревскому, И тот, и другой могли «пригоршнями бросать фальшивые ноты в зал», но фальшивые ноты прощались.
В своей типологии пианистических типов К. Мартинсен рассматривает Антона Рубинштейна как ярко выраженного представителя экстатического типа звукотворческой воли. Пианизм Падеревского обнаруживает черты, позволяющие отнести его к тому же типу. Падеревский, как и Рубинштейн, играя в концертах, мог брать фальшивые ноты, об этом говорят и отзывы современников, и сохранившиеся записи его игры. Одним из важнейших качеств его игры был приоритет «человеческого чувства» (о чем пишет Мартинсен, характеризуя пианистов романтического плана), кроме того, игра его отличалась магией тембра. Особый, казалось бы, не свойственный роялю тембр, возникающий благодаря привнесению широкой палитры оркестровых красок, тончайшие градации piano, теплота, выразительность интонирования, его «естественность», передача человеческой речи – таковы основные характеристики игры Падеревского.
При этом оба музыканта в своей педагогике, а также в высказываниях об искусстве настаивали на точности выполнения авторских указаний. Здесь, на наш взгляд, проявляется один из парадоксов пианистов романтического склада: и Падеревский и Рубинштейн, с присущими их игре вольностями в отношении нотного текста, воспринимались современниками как поборники объективной, адекватной авторскому замыслу трактовки.
В какой мере Рубинштейн-исполнитель шопеновской музыки повлиял на формирование Падеревского-шопениста? Шопен был одним из авторов, часто игравшихся Рубинштейном. Уже одна программа шестого исторического концерта говорит о том, что Рубинштейн владел практически всем шопеновским репертуаром76. Свои лекции для студентов Петербургской консерватории, посвященные творчеству Шопена, Рубинштейн предварил следующими словами: «Я буду вам его играть сколько возможно больше, потому что нельзя его достаточно любить». У Шопена «шесть томов сочинений,– говорил также Рубинштейн, – и где их не откроешь, все приходится играть; не то что у других композиторов, где приходится выбирать только лучшее».